К 75-летию освобожденя Кубани
от немецко-фашистских захватчиков
НИКТО НЕ ЗАБЫТ!
НИЧТО НЕ ЗАБЫТО!
Памятка для молодого поколения
2018 год - год 75-летия освобождения Кубани от немецко-фашистских захватчиков. В Центральной библиотеке им. В.Г. Короленко скрупулёзно собирается материал, в котором отражены эти страницы истории. При обороне г. Новороссийска наш город был прифронтовым: здесь дислоцировались воинские части, в санаториях и школах размещались военные госпитали, принимавшие раненых бойцов. Из Геленджика в ночь с 3 на 4 февраля 1943г. ушёл легендарный десант под командованием Ц. Куникова на Малую Землю.
Во время Великой Отечественной войны в Геленджике побывало немало советских писателей, артистов, они оставили о прифронтовом городе свои воспоминания. Это замечательная актриса Рина Зелёная, эстрадный и театральный артист Аркадий Исаакович Райкин, писатели Анатолий Анатольевич Луначарский, Александр Яковлевич Яшин, а также Аркадий Алексеевич Первенцев. Представляем вам отрывки из их воспоминаний о Геленджике.
*****************
Рина Зелёная(1902 – 1991гг.)Советская актриса театра и кино.
Из биографии: во время Великой Отечественной войны Рина Васильевна выступала с фронтовой концертной бригадой Аркадия Райкина. Осенью 1945 года актриса побывала в Берлине и даже расписалась на рейхстаге.
В 1943 году вместе с Райкиным они приезжали в прифронтовой Геленджик, где выступали перед бойцами береговой артиллерийской батареи №394 капитана А.Э. Зубкова. Об этом есть воспоминания самой Рины Зелёной.
Представляем вашему вниманию отрывок из её книги
РАЗРОЗНЕННЫЕ СТРАНИЦЫ
ГЕЛЕНДЖИК
…К 25-летию Дня Победы актёров фронтовых бригад попросили написать об этом времени. Многие артисты поведали о тех тяжёлых днях, и это важно. Я неистово захотела рассказать о батарее Зубкова. И в 70-м году очерк мой тоже был напечатан в сборнике. А я писала так.
Сколько бы ни прошло времени, всё останется в памяти таким же живым и страшным, как в те времена. Иногда какое-то слово, запах дыма, строчка песни — и вдруг посреди обыденного разговора чётко и ясно, как в кинокадре, возникнет перед тобой чьё-то лицо, дорога в ночном лесу или чайник на столе в кубрике, под землёй. Да, кубрики тогда были и под землёй, на береговых батареях морской пехоты.
Сорок третий год. Ленинградский театр миниатюр во главе с Аркадием Райкиным направлен для обслуживания Черноморского флота. Мы под Геленджиком. Живём в блиндаже, или кубрике (как говорят матросы), в огневом взводе товарища Мельника. Мы носимся, как нечистая сила, по всем батареям, по всем дорогам и направлениям, выступаем то в порту, то на корабле — боевом исполине, то на подлодке или аэродроме. Мы были везде, кроме легендарной батареи Зубкова. О ней знает весь флот. Новороссийск занят немцами, а на другой стороне, через залив, батарея лейтенанта Зубкова — тогда это была крайняя точка советской земли. Больше года немцы из Новороссийска били по этой батарее прямой наводкой. Матросы надолго ушли под землю, буквально не выходя на свет божий. Фашисты забрасывали батарею снарядами - бойцы были неуязвимы. Когда же наши войска взяли Мысхако (Малую землю), немцы продолжали обстреливать Зубкова по-прежнему аккуратно, но теперь — только по приборам.
Дорога на батарею ещё простреливалась, но ночью проехать в горах можно.
У нас в театре смятение: сказали, что выступление на батарее Зубкова состоится, но поедут не все. Будем тянуть жребий. В труппе такое волнение, что директор обещает взять всех, если влезем в одну машину. Влезли.
Выезжаем на рассвете. Три дня бушевавший норд утих. Едем по горной дороге. Раннее весеннее солнце медленно прогревает землю. Всюду уже зелёная трава и первые цветы. Тихо, будто война далеко... Нет, вот она, близко. Когда автобус медленно огибает дорожную петлю, я вижу лежащую на откосе лошадь. Её, наверное, недавно убило осколком — золотистая шерсть еще блестит. И, как будто венок, яркими пучками цветут вокруг первые примулы, красные и белые, — крупные, какие бывают только в горах.
На батарее нас встречают скорее испуганно, чем радостно. Кто такие пожаловали? Тут давненько не видали штатских, а тем более — актёров. Батарейцы уже живут наверху, спускаясь под землю только во время обстрелов. Нас торопят: «Скорее, скорее... Вдруг начнётся обстрел! Как мы вас отправим обратно?» Ведут нас в помещение, недавно сооружённое наверху, гримируемся тут же, в закутке, на ящиках.
— Подвинь скорее сюда ящик, — командует балерина Нина Мирзоянц своему партнёру В. Резцову.
— Осторожно! — вдруг кричит матрос — там снаряды!
Балерина взвизгивает, все шарахаются. Бойцы смеются.
— Так нет, не беспокойтесь, то ж безопасно, то ж не взрывчатка. Оказывается, мы расположились на ящиках со снарядами.
— Может быть, это и безопасно, — говорит Нина — но всё же неприятно как-то — вдруг случайно залетит сюда один «посторонний», немецкий снаряд...
После концерта встречаемся с бойцами. Нас знакомят с тоненьким белокурым моряком.
— Какой молоденький! – шепчет певица. Потом оказывается, что это корректировщик, он спрятан в горах под Новороссийском и корректирует огонь зубковской батареи. Немцы знают, что кто-то там находится, и бьют по горам, стараясь уничтожить того, кто наблюдает за ними день и ночь. Сюда, к Зубкову, его привезли на три дня, как бы в «дом отдыха».
...Ну вот, мы опять дома, вернулись с концерта в наш кубрик. Мы занимаем половину землянки. Рядом матросы — наши хозяева. Они относятся к нам внимательно и заботливо, как няньки. В кубрике тишина, все уже спят. Но на столе нас ждут горячие чайники. Устраиваемся на ночлег на двухэтажных койках, как на корабле. Тут тепло, а наверху ветер, холодище. А когда мы уже дремлем, раздаётся звонок — сигнал воздушной тревоги: «Положение номер раз». В несколько секунд все бойцы на ногах. Вот уже гремят залпы нашей батареи. Мы знаем, что налёт будет отбит. Мы спим спокойно. Мы — дома.
Прошли годы, и вдруг в 1974 году я получаю приглашение приехать в Геленджик, на открытие Музея батареи Зубкова. Поверить было трудно: там — будет музей! И я немедленно прилетела в Симферополь, где меня встретили и повезли на обкомовской машине в Геленджик. Там была встреча батарейцев. Они все обнимались, как братья, и обнимали меня, как родную, — подумать только — помнили меня! И я узнавала тех, кто жил здесь под землёй: им было тогда по двадцать лет. Неужели и Зубков здесь? Да, вот он! Мы обнимаемся, а они, эти уже немолодые люди, смотрят на него с тем же самым чувством любви и веры, как тогда смотрели на молодого своего командира, с которым они держались на этой батарее, защищая Цемесскую бухту. Тогда, в 43-м, Зубков не пропустил ни одного немецкого транспорта, ни один фашист в бухту не вошёл. И всё было подчинено воле и таланту командира, сумевшего отстоять батарею и сберечь людей. Только железная дисциплина и воля командира могли сделать это.
После встречи в городе вместе с громадной толпой людей мы поднимались в гору, на батарею 394. Теперь это шли пожилые, степенные люди, приехавшие со всех концов необъятной страны, где они трудятся сейчас. Их долго разыскивали работники городского музея, вызвали сюда, и батарейцы прибыли из Сибири, из Средней Азии, из Прибалтики – отовсюду.
Мы идём по горе, по этому холму, идём, как может быть, верующие идут на холм Голгофы. Все тихо переговариваются, вспоминая на каждом шагу те годы.
Здесь и жители из Новороссийска, Геленджика, — и они тоже помнят или знают, как все было, и время от времени нагибаются, чтобы найти хоть маленький осколок — гора была буквально начинена свинцом. Я тоже решила взять на память кусочек металла, несколько раз нагибалась по дороге, но тщетно. Оказалось, это почти невозможно: за прошедшие годы каждый, кто побывал здесь, уносил отсюда на память кусочек свинца.
Но тут вдруг подошёл молодой человек лет 10—12 и, обращаясь ко мне, сказал:
— Вот, возьмите, пожалуйста. У меня коллекция. Я её разделил — отдал часть в школу, в Уголок Славы, а вот это вам, Рина Зелёная.
— И у меня в руке тяжёлая спичечная коробочка, а в ней несколько осколков. Они и теперь у меня среди реликвий моей жизни».
Зелёная Рина.Разрозненные страницы. -М.: Вагриус, 2007. - С. 285-288
*****************
Анатолий Анатольевич Луначарский(1911-1943 гг.)Русский советский писатель, поэт, журналист.
Из биографии – старший лейтенант Луначарский участвовал в героической обороне Севастополя, был в составе 83–й бригады морской пехоты, на канонерской лодке «Красная Грузия» высаживался с десантом в районе Новороссийска.
В краткие часы затишья или ночью, под свист трассирующих пуль и рвущихся невдалеке морских мин, молодой литератор делал своё прямое дело: писал для фронтовой газеты «В бой за Родину» стихи и очерки, рассказы и песни. Здесь же он написал повесть «На катерах–охотниках». В ней писатель рассказал о боевых делах небольшого экипажа МО-091.
Отрывок из повести
НА КАТЕРАХ - ОХОТНИКАХ
Из записок фронтового корреспондента
Наш катер, осторожно пересекая золотисто–голубую Геленджикскую бухту, шёл к белеющему среди зелени полуразрушенному немецкими бомбежками курортному городку.
Геленджикская бухта была сильно засорена минами, сброшенными на парашютах немецкими самолетами, а поэтому в ней был намечен особый фарватер, по которому и следовало ходить всем кораблям, находящимся в бухте.
Пристань была облеплена со всех сторон «тюлькиным флотом» — сейнерами, принимающими с тяжёлой баржи грузы для десанта на Малой земле.
До нас явственно доносились грузинские и русские выкрики. По пристани осторожно пробиралась трёхтонка. В стороне несколько полуобнажённых матросов мылись возле сверкающей на солнце струи воды, бьющей вверх из продырявленного шланга, и тут же, рядом с ними, стояли две девушки с ветками сирени, видимо, поджидающие с моря своих друзей. Солдаты, преимущественно кавказцы почтенного возраста, с большими усами, осыпанные мучной пылью, перетаскивали мешки к сейнеру и спускали их по доске в темноту трюма, а командир маленького судна наблюдал с мостика за их действиями, время от времени покрикивая: «Да осторожней, черти, ведь не железо!»...
Нет! Совсем иной воздух в прифронтовых городах! Пусть они изранены фашистскими бомбами, пусть смертельная опасность днём и ночью висит над их обитателями, но есть что–то деятельно–радостное в этих людях, лихорадочно работающих на фронт и связанных с ним самой непосредственной близостью.
К вечеру Русанов получил задание. Мы должны были войти в ударную группу, состоящую из трех катеров. Задача наша заключалась в том, чтобы проводить караван сейнеров, или «сеньоров», как их называл Русанов, до мыса Дооб, после чего уйти в море и на траверзе мыса Мысхако лечь в дрейф, зорко высматривая, не появятся ли где торпедные катера врага. Если мы их заметим — немедленно атаковать. Два других катера должны были следовать с караваном до места назначения.
Солнце уже зашло, когда мы покинули Каменную пристань.
Катер, назначенный флагманом, поднял флаг «Следовать за мной в кильватере» и пошёл к выходу из бухты.
На полном ходу мы вылетели из горловины Геленджикской бухты и, отойдя мористее, легли в дрейф, ожидая каравана. Медленно, чихая и чадя, выходил на морской простор «тюлькин флот».
— Героические люди! — сказал мне Русанов, следя в бинокль за неспешными манёврами маленьких неуклюжих кораблей.
— На них полдела держится, а ведь скорлупки!..
Сейнеры, одни с мачтами, другие без мачт, одни пузатые и высокие, другие низенькие и какие–то угловатые, шли по сверкающему, как сталь, вечернему морю, волоча за собой мотоботы, гружённые автомашинами, пушками и бойцами.
Идут маленькие неуклюжие кораблики, рискуя каждую секунду с грохотом, в дыме и огне взлететь в воздух, идут, чтобы доставить солдатам хлеб и снаряды. А наш катер охраняет их, готовый погибнуть, но не позволить врагу приблизиться к этим драгоценным для нас суденышкам. И на одном из них идёт девушка–кок, черноволосая, с золотисто–смуглым лицом, такая же бесстрашная, как и моряки на охотниках…
А жизнь в Геленджикской бухте шла своим чередом. Несколько раз объявляли воздушную тревогу, и тогда с аэродрома с рокотом взлетали наши истребители и начинали кружиться в бледно–голубом небе, а над берегом долго клубилось коричневатое облако пыли, поднятое их взлётом.
Потом над бухтой внезапно взвился гигантский столб воды — целая серебряная башня — и прозвучал грохот взрыва.
— Ого! — воскликнул кто–то из матросов — акустическая подорвалась!..
— Сейчас другая подорвётся — они всегда штуки три, одна за другой, рвутся, — сказал минёр.
Он не ошибся: спустя несколько секунд вторая башня выросла над синевой бухты, а за нею и третья.
Я ни капельки не жалел, что прибыл сюда, в Геленджик, и что жизнь моя на время слилась с жизнью катерников. И никогда не забуду эти звёздные бессонные ночи на покачивающемся корабле, эти дни в голубой бухте…
Каждый вечер один за другим выходили из бухты и шли мимо Толстого и Тонкого мысов сейнеры. «Тюлькин флот» шёл к Малой земле, — туда, где взвивались столбы огня и воды от бомб, снарядов и мин, туда, где бесновался враг, не в силах сбросить наших десантников с захваченного ими клочка побережья. И знал я, что на Малой земле восхищаются «тюлькиным флотом», что каждую ночь тысячи людей ждут прихода смешных, нескладных судёнышек, которые каждую ночь, идя под смертью (самолёты), над смертью (мины), сквозь смерть (артиллерийская блокада), приносят им, советским десантникам, и жизнь и силы.
Каждый вечер выходили мы из зеркально спокойной Геленджикской бухты на вольный морской простор, чтобы охранять эти маленькие кораблики–герои…».
*****************
Аркадий Алексеевич Первенцев(1905-1981 гг.)Русский советский писатель, драматург, дважды лауреат Государственной премии СССР
Из биографии – писателя отправляют на фронт. Формально Первенцев освещал боевые действия, но в действительности сам активно принимал в них участие. Он воевал под Новороссийском; вместе с летчиками В. Канареевым и Б. Бердичевским вылетал бомбить противника под Балаклавой, Мариуполем и Севастополем.
Для геленджичан большой интерес представляют главы из книги А. Первенцева, в которых говорится о прифронтовом Геленджике.
Аркадий Первенцев
Выдержки из книги
ГВАРДЕЙСКИЕ ВЫСОТЫ
Итак, мы в Геленджике. Жизнь подчинена войне. Геленджик стал городом прифронтовым и наполнен моряками. Морской китель, темная фланелевка, бескозырка и тельняшка под пехотной гимнастеркой — здесь на каждом шагу. Матросы мелких кораблей, транспортов, артиллеристы, летчики, пехотинцы — все черноморцы. В самом городе в те дни почти не было движения. Прифронтовье как бы всосано ущельями, лесами, береговыми высотами. Пройти в окрестностях без «секретного слова» ночью, а днем без провожатого — невозможно. Везде возникают матросы с автоматами и сурово-требовательный оклик: «Кто идет?»
Город пережил тяжелые дни. Налеты, пожары, разрывы бомб и снарядов — позади. Сейчас город живет спокойной жизнью. Впереди и в глубине чувствовались силы, пришедшие сюда для решительного удара. Враг, занявший пути туда, куда направлены все мысли моряков, к Севастополю, должен быть уничтожен...
Ночевали в подземном кубрике батареи капитана Челлака. Ночью батарея вела огонь. Бетонированная коробка кубрика, влитая в землю, подрагивала. Тусклый свет электрической лампочки освещал деревянные нары. Артиллеристов не было, они находились либо возле орудий, либо отдыхали наверху, в кустах, вытащив туда матрацы и подушки.
Утром мы узнали, что сами батарейцы не любят находиться под землей. Кубрик обычно предлагается гостям во избежание всяких недоразумений — ведь сюда долетают снаряды, не говоря о самолетах.
Тянет на воздух, неприятно находиться под землей. Мы знакомимся с командиром гвардейского дивизиона майором Матушенко.
— Мне передали, что вы хотели съездить к Зубкову? — спросил Матушенко.
— Да. Нам хотелось попасть на самую крайнюю батарею фронта.
Мы поехали по шоссе, серой змейкой бегущему между низкорослыми деревьями и высотками к Кабардинке. Автомобилей мало. Грузопоток к фронту течет только ночью. Сейчас в лесах стояли грузовики, прикрытые ветвями, и возле них спали прямо на траве уставшие за ночь водители.
Вот поворот шоссе — и мы видим Новороссийск. Белые дома, рассыпанные по взгорьям, здания неправильной формы, руины. Враг бьет по Малой земле. Легендарная Малая земля, или, как здесь ее называют, «Земля Цезаря», открылась нашим глазам. Гора Колдун, синяя и мохнатая, замыкающая северные берега Цемесской бухты, желтые поля, покрытые дымками разрывов, квадратные точки домиков Станички, кладбище, радиостанция, обрывы у горы Колдун и возле них силуэты нескольких кораблей, полузатонувших у берега. Вначале мы решили, что это малые наши корабли привезли снаряды для «малоземельцев», но водитель сказал нам, что снабжение «Земли Цезаря» проходит исключительно ночью - «днем не суйся».
Проскочили основательно разрушенную Кабардинку, курортное село, расположенное на берегу песчаной бухты. Кабардинка разрушена с воздуха и артиллерийской стрельбой. В этом первом селе, лежавшем на пути от Новороссийска к Туапсе, нет ни одного жителя. Мальчишка, встреченный нами, приходил сюда на огороды, «может, чего есть». В мешке у мальчика оказались два рыжих огурца и несколько кустов фасоли, выдернутые с корнем. Вот все, что он нашел в заброшенной Кабардинке.
— Стоп, машина, кочегар лопнул — сказал водитель, останавливая машину за мостиком, на выходе из ущелья.
— Дальше нельзя. Только пешком и то с опаской.
Дальше все проходило на виду у противника. Нас прикрывает от врага сухая бурая гряда, где расположена батарея Зубкова. Деревья раздавлены или вырваны силой взрыва. Некогда густая растительность покрывала эти склоны, и тропинки прорубали топорами. Кустарник сожжен, земля рассечена.
В воронках мы видим собак. Необычная картина поразила нас. Вот одна собака смотрит на нас, приподнимается на лапы и ползет к нам «по-пластунски» между вывороченными камнями, осколками бомб и длинными жестянками, похожими на солдатские умывальники. Собака извивалась своим желтым с черным отливом туловищем.
— У нас больше сотни их было, — сказал лейтенант, подошедший с батареи — бежали к нам из Новороссийска, когда город горел и туда вступал враг. Бежали собаки и кошки. Ну, здесь харча было много, оставались, привыкали. Ждут, пока снова возьмут город. Животные, а понимают. Как начнем ночью палить, становятся на брустверы воронок, поворачивают головы к городу и каждый снаряд сопровождают воем. Вначале вой неприятен был, а потом привыкли.
Батарея капитана Зубкова — первая на пути германского движения по Черноморскому побережью. Здесь стали насмерть моряки-артиллеристы. Смотришь с благоговейным уважением на этих молодых людей, совершивших великий подвиг во имя Родины.
Артиллеристы живут на этих высотах безвыездно, и у них сложился свой мир. У них разнесло подземные кубрики из бетона, и теперь они живут в кубриках, высеченных ими в горе. Водой они пользуются из водопровода, шедшего к Новороссийску, но теперь ими перехваченного. В «мертвом пространстве», с южной стороны высот, у них разведены огороды, куда землю сносили в мешках. У них свое кладбище, под горой, у моря, где они хоронят убитых своих товарищей. Кладбище огорожено тесом и проволокой.
— Мне оно напоминает кладбище капитана Немо — печально сказал один из краснофлотцев.
— Недавно я прочитал «Таинственный остров» Жюль Верна. Помните, как хоронил капитан Немо своих друзей? Наша сопка мне напоминает «Наутилус».
Нас встретил невдалеке от орудийного дворика, на площадке между двумя обкусанными дубами, сам командир батареи Зубков. Это молодой человек среднего роста, худенький и остролицый, с плотно подобранными губами и строгим взглядом прихмуренных глаз. Я видел на его лице следы перенесенного, какую-то преждевременную большую человеческую зрелость. Зубков почти не смеется. Изредка он улыбается, но сейчас же тушит свою улыбку.
— Вы всегда были таким, Андрей Эммануилович? Зубков сразу понял меня и серьезно ответил:
— Мне кажется, я немного одичал здесь.
— Много по вашей батарее выпустили снарядов?
— Пять тысяч авиабомб и семь тысяч снарядов приняли люди моей батареи.
— Кто до вас командовал здесь?
— Никто. Пятнадцатого июля сорок первого года, за четыре дня до моего прибытия сюда, на эту сопку, тогда покрытую густым лесом, пришла одинокая автомашина с инженером Кокиным и командиром огневого взвода лейтенантом Полушиным. Они, так я считаю, заложили батарею. Девятнадцатого прибыл я.
— Вы сами строили батарею?
— Вместе со своими людьми. Нам было дано немногим больше десяти дней. За это время мы должны были подготовить все. Здесь, как вы видите, очень скалистый грунт. Нужно было вырыть котлованы под основания орудий, залить бетоном, вырыть котлованы под дальномер, под кубрики, погреба, убежища, хозяйственные помещения. На стройке объявились свои каменщики, бетонщики, печники. Лодырей почти не было. На площадке играл патефон. Я не могу сейчас забыть этой странной детали. К рассвету первого августа бетон заполнил орудийные котлованы доверху и застыл. И тут же из Новороссийска на специальных металлических тележках привезли пушки. Их очень трудно было поднять сюда. Подняли. Помог своим советом и опытом полковник Семенов, руководивший установкой орудий. Восьмого августа мы провели отстрел, и наша батарея начала свое существование.
Орудия хорошо замаскированы. Сухие деревья, маскировочные сети и камуфляж. Пушки выкрашены во флотскую шаровую краску, что в сочетании света и теней делает их трудноразличимыми для противника.
Гитлеровцы продвигались к Новороссийску с двух направлений: от Анапы и из глубины материка, из-за гор, через станицы Шапсугскую — Абинскую. Части нашей армии отходили через Новороссийск на Кабардинку — Геленджик. Дорога, проходившая мимо сопок батареи Зубкова, кипела и днем и ночью: люди, повозки, машины, пушки, беженцы. Гитлеровские летчики бомбили дорогу, обстреливали из авиапушек и пулеметов...
Батарея Зубкова оставалась на месте, вкопанная в землю, с орудиями, наглухо закрепленными в скалах. Приказа отходить не было, Зубков связался с командованием и получил приказ: «Стоять».
Он собрал личный состав батареи. Выстроились подтянутые здоровые, молодые люди. Зубков объявил приказ. Люди стояли перед ним, залитые солнцем, неподвижные, как будто отлитые из бронзы.
— Мы должны повторить славу Севастополя, — сказал Зубков.
— Береговая артиллерия Севастополя показала нам, как надо встречать врага. Мы должны задержать врага и не пустить его на южные базы Черноморского флота. Остановим врага или погибнем!
Зубков вел по противнику непрерывный огонь, и под его прикрытием батальон Голованева выбил врага из цементных заводов, электростанции, вокзала. Злые, с криком «Полундра!» моряки гнали врага. Но в Волчьи ворота на машинах вливались свежие части противника.
На пути фашистских войск стояла батарея Зубкова в цепи таких же батарей, также оставшихся стоять насмерть. Гитлеровцы могли пройти, только сломив сопротивление береговой артиллерии. И вот начался неравный поединок.
Над высотами пролетели самолеты врага и сбросили листовки: «Сопротивление бесполезно. Германское командование во избежание лишнего кровопролития предлагает прекратить бесцельное сопротивление».
— Стоять до последнего! — поклялись моряки.
И с того времени сталь орудий почти не остывала. Нащупав батарею, противник обрушился на нее. Зубков не прекращал стрельбы. Он засекал расположение вражеских батарей и накрывал их. Тяжелые корабельные снаряды летели на врага. Люди сражались круглые сутки. Опухли веки, почернели обожженные лица, тяжелым слоем лежали гарь и пыль на одежде. Лес горел, и люди задыхались в дыму. С четвертого сентября налетали первые пикирующие бомбардировщики, которые уже не прекращали своих атак. В первый день налета, встреченного зенитным и пулеметным огнем, в районе батареи упало девятнадцать бомб, из них только шесть попало в расположение батареи, остальные упали в море.
Изменился вид горы. Лес был выворочен и сожжен, земля вспахана. Голые камни и ямы. Батарея весь день просматривалась врагом. Хождение днем было прекращено. Одиночки могли ходить только с разрешения командира скрытыми ходами. Ночами подносили боезапасы, эвакуировали раненых, хоронили убитых, чистили орудия и маскировали их, так как маскировка за день сгорала. Обедали в девять часов вечера, завтракали до рассвета, а ужинали днем, в перерывах между стрельбами и налетами, но только в том случае, если позволяла обстановка.
Так было на крайней точке нашего фронта в августе тысяча девятьсот сорок второго года.
Враг был задержан под Новороссийском и дальше цементных заводов не продвинулся, не дойдя нескольких километров до высот, где стояли артиллеристы капитана Зубкова. Дивизион, которым командовал Матушенко, получил звание гвардейского. «Гвардейскими высотами» назвали войска фронта ряд приморских холмов южнее Новороссийска, где стояла насмерть артиллерийская гвардия Черного моря.
Черное море! Драгоценный берег светлой советской земли! Я вижу здесь, рядом с суровым помором, степняков. Я слышу тоскливые песни кочевников и густые напевы сибирских стрелков и медленное чирканье обкусанных карандашей по клочкам бумажек, положенных на шанцевые лопатки. Этих людей можно справедливо назвать рыцарями без страха и упрека.
*****************
Аркадий Исаакович Райкин(1911 – 1987 гг.)Советский эстрадный и театральный актёр, режиссёр, сценарист
Из биографии - во время Великой Отечественной войны давал концерты на фронте. Для геленджичан представляет интерес факт пребывания А. Райкина в прифронтовом Геленджике в 1943 году, когда он приехал выступать с концертной программой. Об этом эпизоде рассказывает сам Аркадий Исаакович в своей книге «Воспоминания».
Глава из книги
А. Райкина
ВОСПОМИНАНИЯ
Вспоминает жена – актриса Руфь Марковна Иоффе – домашнее имя – Рома (1915-1989).
Был такой странный период нашего пребывания на фронте, когда мы всё время опаздывали к своей смерти. Это звучит непонятно и требует разъяснения.
Дело в том, что нас всегда очень ждали в частях армии и флота, поэтому было составлено чёткое расписание наших переездов и спектаклей. Но однажды, когда мы спешили в фальшивый Геленджик, где должны были остановиться в специально приготовленном здании небольшого санатория, нас на Михайловском перевале задержала пурга.
Мокрые хлопья снега шмякались об автобус. Мы поминутно вылезали, чтобы толкать его то туда, то сюда. Колеса, плавая в месиве, буксовали, мотор натужно выл, шофёр тихо и разнообразно матерился. Наконец, он заглушил мотор и сказал:
– Всё... Не поеду... Нельзя.
Сопровождавший нас молодой морской офицер требовал, чтобы шофёр сел за баранку, но тот упорно отказывался.
– Без цепей ехать нельзя - спуск крутой. Поедем на стоячих колесах. Я же всем артистам шеи посворачиваю.
– Мы должны быть в двадцать один ноль-ноль там. Кровь из носу.
– Будем. Не спешите. В ноль-ноль. А крови из носу – этого я не допущу. И кверху колесами ездить я не привык.
– Вы слышите? – вмешался Аркадий – Василий Иванович не привык ездить кверху колесами. По правде сказать, я тоже. Это все-таки аргумент.
– Но там для всего театра ужин приготовлен. Начальник приказал прибыть вовремя. Ужин же остынет, – горевал провожающий.
– Главное, чтобы было кому есть ужин. Переждём до утра погоду. Можно и утром поужинать.
Рассвело сразу, как всегда на юге. Яркое солнце быстро растопило снег, и автобус осторожно, как бы нюхая крутую влажную дорогу, стал спускаться на ту сторону Михайловского перевала.
Оказалось, что, пока мы стояли на горе, ночью был налёт на Геленджик и дом, приготовленный для нашего ночлега, начисто снесло вражеской бомбой.
Из-за этого опоздания всё наше расписание передвинулось, и мы также «опоздали» к выступлению на передовой – в Кабардинке, где днём снаряд попал в эстраду, на которой мы должны были в это время играть спектакль.
В тот день, о котором я хочу рассказать, мы выступали на Черноморской базе подплава.
Спектакль шёл вяло. Райкин, как всегда, играл в полную силу, но подводники сидели тихо, мало смеялись, были молчаливы и подавлены. Мы искали причину такой непривычной реакции, считали, что, очевидно, играем хуже, стали «нажимать», на ходу перестраивать программу. Ничего не помогало. К концу спектакля в зале возник какой-то шумок, движение, кто-то вышел из задних рядов, потом, пригнувшись, начали выходить и из передних.
Огорчённые, мы закончили спектакль, не понимая, в чём дело.
Внезапно за кулисы вбежал молодой матрос. Лицо его сияло.
– Ребята! – закричал он нам с порога.
– Лодка вернулась! А мы их уже было похоронили, можно сказать, оплакали. Четверо суток ни слуху, ни духу. А они вернулись! Живые! Целые! Невредимые!
Мы, не разгримировавшись, как были, выбежали к морю. Там моряки молча обнимали, передавая из рук в руки своих вернувшихся товарищей. Одного быстро пронесли на носилках. Потрясенные этим зрелищем, мы стояли кучкой, с трудом сдерживая слёзы.
Начальник базы подплава, крупный, полный человек, фамилия его была, по-моему, Гуе, подошёл к нам.
– Товарищи, – сказал он, – вот у нас какая радость! Под водой чинили лодку, на последнем дыхании. Ну, это ж молодцы! Потопили два вражеских транспорта, а потом и их зацепило глубинной бомбой. К вам, товарищ Райкин, и ко всем вам просьба, товарищи: сыграйте им снова. Для них. Сейчас они побреются, чаю выпьют, а? Хотят смотреть. Да и мы все ещё раз посмотрим. Ведь, по правде сказать, нам глаза застило. Не до того было.
Мы побежали за кулисы, чтобы снова начать спектакль.
Зал быстро заполнился, и все стали терпеливо ждать прихода товарищей. Они вошли один за другим, смущённые и улыбающиеся.
– Ура-а-а-а! – стоя кричала наша публика. И мы кричали тоже.
Что это был за спектакль! Что за радость была играть его!
В первом ряду сидела команда вернувшейся подлодки. Изжелта-бледные матросы хохотали, и с ними хохотал, качаясь, весь зал.
А Райкин вспоминал всё новые и новые свои сценки, монологи, песенки, стараясь развеселить людей, которые «победили смерть».
В моей почте и по сегодняшний день встречаются письма от людей, помнящих выступления нашего театра в годы войны. К этим письмам я отношусь с особым трепетом и волнением. Нередко перечитываю их снова и снова.
Я горжусь тем, что нас помнят ветераны батареи № 394, которой командовал капитан А. Э. Зубков. Эта батарея сражалась на подступах к Новороссийску. Ветераны приглашают меня на свои встречи, а приезжая в Москву, посещают наш театр, считают его своим.
Правда, в последние годы все реже и реже приходят от них весточки – время неумолимо. Но оно не властно над человеческой памятью.
Спасибо Вам за добрую память о 394-й батарее Новороссийской военно-морской базы, за Ваше вдохновенное искусство, приносившее нам столько радости и сил, за то, что Вы были вместе с нами в самые тяжкие дни.
Позвольте мне – бывшему командиру этой батареи – в день Великой Победы, поклониться Вам и поздравить с праздником, как достойного и почетного бойца славной Новороссийской батареи, и пожелать вам доброго здоровья, счастья и процветания!
С искренним и глубоким уважением
Зубков А. Э. 9.05.78.
Стоит ли говорить, как дороги мне эти строки. Ведь для артиста моего поколения самое почётное звание – звание бойца.
*****************
Александр Яковлевич Яшин(1913 – 1968г.г.)Русский советский прозаик и поэт
Из биографии - поэт и журналист А. Яшин оставил нам в наследство замечательные книги «Дневники 1941 – 45 годов». Подробно, день за днём, автор знакомит нас с событиями военной и трудовой личной биографии. Вспоминает Геленджик той поры, где «сплошные развалины». Редкий дом уцелел, рассказывает о житье-бытье геленджичан Лебедевых, у которых жил на квартире на ул. Тельмана, 20.
Геленджикским читателям имя Александра Яшина не должно быть безразличным. Он бывал здесь не только во время войны, но и после. Яшина, человека с большим поэтическим воображением, поразили огромные перемены в городе – результат труда геленджичан. Уже в 1944-ом многие домики горожан были восстановлены. Население, проявляя огромный энтузиазм, разбирало завалы, строило, одновременно поднималось животноводство в районе, высаживались новые сады и реконструировались старые плантации.
Восторженный поэт по заданию редакции газеты «Правда» опубликовал в 1946 году в двух номерах свою большую поэму «Михайловский перевал», а позднее, когда геленджичане за восстановление разрушенного садоводства были удостоены правительственных наград, поэт вновь посетил наш город. Ветераны, бывшие работники райкома партии и радиовещания, помнят встречи с ним в 1940 годах.
Яшин А.
ДНЕВНИКИ
1941-1945
М.: Советская Россия
1977.
С.155- 160.
7 ноября
3-я годовщина Октября в дни войны. Утром прогулка на час по горному шоссе. Болит бок правый снизу. Прочитал № 1 и 2 спец. выпуска «Красный черноморец» о боях за Крым. В сообщении Совинформбюро об этом вчера уже был абзац.
На торжественном офицерском обеде я читал стихи: «Наша сила», «Шинель», «Телеграмма». Хорошо. После обеда, около 5 часов, выехали с начальником отдела печати подполковником Негробовым в Геленджик, где помещается сейчас Новороссийская ВМ база, ПО и редакция многотиражки «На страже». Ехал ночью (около 200 км) на американском дьяволе «виллисе». Шофер – виртуоз, прирожденный лихач, да ещё и выпил. Один раз слетели в канаву. Если бы налево, то там высота была метров 100. В селенье женщина остановила машину, дико размахивая руками. Оказывается – приглашает всех в гости. Семья украинская, все женщины. Мы отдохнули, поели. Полно яблок. Пили яблочное вино.
8 ноября
Геленджик. Утром пришли с Негробовым в редакцию «На страже». Ответственный редактор майор Рыбачек. Рыбачек – здоровый детинушка, курносый, спокойный, видно, хозяйственный. Встретил гостей коньяком с кефалью. Кабинет – комната семьянина.
9 ноября
Ночью и вечером сегодня хорошо слышна канонада с Керченского полуострова. После обеда ходил на гору за Геленджиком, на первую небольшую вершину. Туман на вершине. Видел шакалов – маленькие, рыжие.
10 ноября
Ночью вычитывал 4-ю полосу и проморгал одну опечатку. «Асная Армия». Пришлось в половине тиража (1000 экз.) исправлять опечатку от руки. Дал вчера стихи: «Наша сила», «Дяди», «Десант». Первые два велики. В «Десанте», по мнению редактора, нужно убрать «рассвета» (все же знают, сколько оставалось до рассвета) и «вредную погоду» (в море и не надо волн). Править не буду. Приехала с Керченского полуострова литсотрудник краснофлотец Холостякова. Очень возбуждена, каким я бывал когда-то на Балтике.
То идет дождь, то солнечно. Утром я опять предпринял прогулку, на этот раз на гребень южнее Геленджика.
Надо снова дисциплинировать свой труд, особенно пока есть возможность. С сегодняшнего дня – минимум десять строк в день хороших стихов (злободневки не в счёт).
Начал писать стихотворение о бойце, читающем книгу. 10 строк. Восемь строк – подпись под карикатуру: немцы в Крыму – в кулаке.
11 ноября
20 строк для юмористического отдела – «Синяки и шишки». Читаю оттиски полос по ночам (перед утром). «Синяки и шишки» – так можно назвать весь сатирический раздел в газете.
Держится настроение какой-то невменяемости – от тоски. Этот год войны, видимо, будет для меня самым тяжёлым: тоскую, мучаюсь от услужливого воображения. Не надо было встречаться и жениться. Я ведь уже совсем был свободен и так радовался этому.
13 ноября
Утром прогулка с детьми Борей и Лялей (соседскими) до горы. Заходили в землянку к бойцам-артиллеристам. Весь Геленджик, особенно по берегу бухты, – сплошные развалины. Редкий дом уцелел.
Опять ангина, в горле язвы. Надо беречься сырого ветра – «морячка».
14 ноября
Воскресенье. Лежу совсем.
На днях Холостякова – лит. сотрудник «На страже», бывшая студентка Ленинградского герценовского института – побыла несколько дней на Таманском полуострове, сходила на катере на Керченский полуостров и уже получила «Красную Звезду». (...)
Прочитал «Сказки» Андерсена в изд. Детиздата и «Нахимов» Тарле. Ужин не принесли... Семья хозяина – Иван Иванович, Татьяна Григорьевна, мать Бори – Зинаида Ивановна – пригласили на выпивон. Не отказался ради пользы для горла. (Лебедевы. Ул. Тельмана, 20 «Б»).
Морякам тяжелее всех: с моря их бьют, с берега бьют, с воздуха бомбят, из воды тоже бьют – или мины подстерегают, или подлодки. Усталый экипаж под утро возвращается в порт из тяжелейшей операции, а их не впускают: немец ночью набросал в бухту мин.
15 ноября
Приехал сотрудник редакции – Поздняков, и я вечером перебрался на другую квартиру – майор Рыбачек отвёл. Врач сказал, что встал я рановато. Завтра денёк еще выдержу, полежу.
16 ноября
В редакцию не ходил, но в столовую пришлось ходить. Первый день в новой квартире. Комната – протопили её, жарища. Написал 20 строк за 14 и 15 ноября, закончив стихотворение «А я живой».
17 ноября
Днём прогулка втроём за Лермонтовский мостик. В воде чехлы от гранат, куски рельс, железяки всякие, и окуни, и медузы. Дно очень интересное, вода прозрачная.
Наши самолёты учатся, кидают в море бомбы с пикирования.
Написал 10 строк за 16 и 10 за 17, закончив вчерне стихотворение «Сердце моряка».
18 ноября
Майор Рыбачек уехал в Новороссийск, и я остался главой в редакции. Написал передовую и корреспонденцию по политдонесениям. Другие заставил сделать сотрудников.
Делали прививки против сыпняка: укол под левую лопатку, недолго довольно сильная щиплющая боль.
10 строк стихотворения – «Дым, дым окрест».
19 ноября
10 строк стихотворения «Назови меня именем светлым» для «Солнечной стороны». Днём в типографии делали обложки для четырёх моих книжек. (...)
21 ноября
(...) После обеда прогулка на «Толстый мыс» (Южный мыс Геленджикской бухты; северный «Тонкий»). Обилие тонов на небе, на море, на земле, особенно на вершинах гор. Были грозовые тучи, они погружали часть гор в ночь; с другой стороны сверкало солнце. То же на море: хмурь, чернота и солнечные пятна. Ближе к берегу зелёная вода, изумрудные лужайки, дно видно, дальше море тёмно-синее, тёмное, но кажется, что в глубине этой тьмы тоже зелёное царство и дворцы, в одном из которых гостит Садко с гуслями переливчатыми. Берег крутой, слоистый. Окопы, блиндажи. Деревья корявые, все, как терновник, кроной к морю, но пригнутые от моря ветрами, стелющиеся, как причудливые ковры; одни голые, другие ещё в листьях: жёлтых, красных, редко – зелёных (дубки).
Набрал букет из веток дуба, шиповника с ягодами, каких-то красных кустарников и чёрных ягод.
10 строк нового стихотворения для «Солнечной стороны» – «Очень много солнечного света».
23 ноября
Вечером получил первую открытку 3. К. (...) Снова разговор с майором Рыбачеком о дисциплине. Меня беспокоит, что старшина Резаев – секретарь – не проявляет должного почтения к зам. редактора (ко мне), брюзжит, даже грубит. А чуть позднее Солодков («Красный флот») сказал мне при всех, что я отталкиваю от себя людей высокомерием своим. Вот уж этого-то я не хочу, и не чувствую за собой вины высокомерия. Солодков говорит языком Резаева. (...)
24 ноября
Новое стихотворение для книги «Солнечная сторона» – «Ты в меня вошла, как рассвет». 10 строк. (...)
25 ноября
Льёт дождь. Около 11 часов дня молния, весенний гром. С треском, типичная шумная гроза. Хозяйка здешняя удивилась: ведь уже конец ноября. (...)
Снова начинает болеть горло. Много грязи, и я, в ботиночках, промочил неоднократно ноги. Дописал стихотворение «Ты вошла, как рассвет», а дальше опять не знаю, что писать. Вернее, тем-то много, но душевной взволнованности, необходимой для начала, по крайней мере, ни одна из них не вызывает.
26 ноября
Спал долго, не спокойно. Заболел. Наши прорвали оборону немцев на реке Сож в районе города Пропойск на 60 км. и пошли вперед, к Днепру. (...)
До встречи с 3. К. я спокойно мог быть на фронте, жил войной, не было ни тоскливо, ни скучно. Сейчас (...) хочется в Москву, узнать – как она живет. Написать о вызове сюда, если захочет. (...)
30 ноября
Правил стихотворение «Перекличка» (комсомольцы Сталинграда). 10 строк.
В газете «Красный флот» от 21/ХI статья Бориса Соловьева «Стихотворный протокол» (А. Яшин. «Город гнева», Военмориздат, 1943).
1 декабря
Доделывал полосу о комсомоле для газеты. Написал передовую. (...) Всё время хочется спать. Будят уже в 5 часов утра, чтобы читать и первую корректуру.
Командир катера Кращенко, парторг Лузанов и комсомолец-краснофлотец Волчихин после аварии катера сражались на берегу. На воде катер загорелся от попадания мины. Моряки по духу, они бросились к катеру вплавь и потушили огонь. Так они делали дважды.
2 декабря
Удивительно тёплый, солнечный день с утра. Декабрь, а люди ходят в одних рубашках. Летают мухи, прыгают лягушки, свежая зелень, на огородах еще вьётся капуста.
Ходил с Поздняковым в батальон. Потом всю ночь дежурил в редакции. Ничего не писал опять.
3 декабря
Сегодня дождь, грязь. Рыбачек уехал в Новороссийск, и я делаю газету с Резаевым. Ночью ходил на квартиру к Пасхину читать. Писал стихотворение ко Дню Конституции.
4 декабря
Почти не спал ночь. Наборщики ещё рассыпали одну полосу. Дописал стихотворение «Вперёд» – 28 строк. (...)
5 декабря
Стихотворение «Вперёд» на первой полосе. В «Красном черноморце» от 4/ХП стихотворение «Над синим заливом» («Дяди»).
Ходил гулять к сосновой балке и к морю. Хозяин, Лебедев Иван Иванович, и его два товарища (охотник и рыбак) ждали у моря хорошей погоды с противотанковыми гранатами.
Вечером был в Доме флота на концерте.
6 декабря
Удалось немного пописать. Дал 28 строк стихотворения «Всё, что есть во мне хорошего».
Приняты решения конференции руководителей трёх союзных держав в Тегеране – Рузвельта, Черчилля, Сталина. Решения-то хорошие!..
9 декабря
В редакции рассказывают, как заехал к ним Сельвинский. «Я даю вам стихотворение, вы мне дайте бензину!». Стихотворение его – напечатали, а бензину не дали. И сейчас всё ещё иронизируют. Не понимают острот, летучих фраз. (...)
Сегодня в редакции был майор Старшинов – замполит Куниковского батальона. Молодой, 28 лет, создаёт приятное впечатление. Хочет в академию, но окончил только 8 классов: «Два есть пути в академию: сдать экзамен за 10 классов или иметь всю грудь в орденах. Для меня возможен только один, второй». (...)
10 строк стихотворения, начатого вчера, – «Русский человек».
10 декабря
Ночью опять была гроза с молниями и резким громом, а сегодня солнечный ясный день. Только грязи много. Снегу я ещё не видал в этом году. (...).
Нами взята Знаменка. От З. К. нет писем 3-й день. Очень тревожно, 10 строк – «Русский человек».
«Пушкин в воспоминаниях и рассказах современников» – Ленинград, 1936 г. 51-я страница – о моем характере.
11 декабря
Уже в 11 ночи, когда нужно было читать полосы и идти в ПО, Резаев сообщил, что майор вечером уехал в Новороссийск. А нет передовой. Пришлось сидеть ночь. Написал: «Ещё лучше изучать своё и трофейное оружие».
13 декабря
Ночью подморозило, на лужах лед, на горах лес в инее. Я совсем болен. Но пришлось весь день готовиться к проведению беседы «Всенародная помощь фронту», а она не состоялась из-за переезда в Новороссийск. (...)
14 декабря
Переехал в Новороссийск и я. Город разрушен. На улице нашего дома (К. Маркса, дом 61) стоит подбитый «фердинанд», орудие наведено на окна. В городе много ещё мин, и люди часто подрываются. Ходить можно только там, где ходят другие, не болтаясь по сторонам, по дворам. За городом тоже. В горах здесь гулять не придётся. Красива бухта Новороссийская, она же Цемесская. Мол пробит торпедами наших десантников.
Газету печатаем в редакции «Новороссийского рабочего».
15 декабря
Очень нервничал, что после 2,5 лет войны, когда уже окончательно подорвано здоровье, я снова должен нести двойную работу по сравнению с остальными: и газетчика, и поэта. Для поэзии опять остается только свободное время, когда остальные отдыхают, а по ней будут судить обо всей моей работе на войне. Написал об этом письмо Злате.
Я вам не кенарь, я поэт,Я воду в пламень превращаю,И не Рыбачека, о нет,В сем грешном мире замещаю.С землёю небо я родню –От слов земною мощью веет,Я гром набата заменю...Кто заменить меня сумеет?
16 декабря
Майор уехал в Геленджик. Готовлю газету. Ночь не спал, выпускал газету. Холодно, норд-ост.
Из лирического дневника:
Назови меня именем светлым,Чистым именем назови.Донесется, как песня, с ветромДо окопов голос любви.Я сквозь грохот тебя услышу,Сновиденья за явь приму.Хлынь дождём на шумную крышу,Ночью ставни открой в дому.Пуля свалит в степи багровой,Хоть на миг сдержи суховей,Помяни меня добрым словом,Стынуть буду – теплом повей.Появись, отведи туманы,Опустись ко мне на траву,Подыши на свежие раны –Я почувствую, оживу.
1943 г.
Геленджик – Новороссийск
*****************
Заведующая отделом обслуживания
ЦБ им. В.Г. Короленко
